Челябинский глобус. Титульная страницаИз нашей коллекции

НОВИНКИ МЕСТНЫХ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВ

ИЮЛЬ 2004

Михаил Придворов. Женщины, женщины и другие кошки. Обложка книги

Предисловие

Жил-был на свете человек. Вроде разумный. Вроде нормальный. Вроде устроенный. Сорок лет жил. В Челябинске. Экономистом работал. Деньги за это какие-то получал. И вдруг (не дай, Господи, никому такой ужас пережить!) стал писать стихи. Много. Очень много! За два с половиной года и в рязанском сборнике "Край городов" (2003) напечатался, и в сборнике "Облако в стихах" в Киеве (2002), и в Интернете... и вот уже книга, которую ты (ничего, что я на "ты"?), уважаемый читатель, держишь в своих руках.

И чего, спрашивается, человеку спокойно не жилось? Напала, видишь ли, на него муза, и отбиться от нее не стало никакой возможности. Кому иному везет больше. На кого иного деньги нападают. А здесь -- муза! Да ладно бы речь шла о трагедиях в духе Шекспира или о серьезной, сосредоточенной поэзии, коей великий Данте воспел то, что ожидает всякого приличного и иного представителя нашего вида, как пелось в старой песенке, "там, за облаками". Ладно б, опираясь на дурную репутацию господина Сальери, наш автор в духе Александра Сергеевича Пушкина пытался бы отравить беднягу Моцарта или вслед за другим Александром - Александром Блоком -- размышлял о скифской природе своих генов. Ничего подобного!

Если уж не везет, то, как говорится, это надолго. И вот уже появляются у Михаила Придворова "...зайчики кровавые в глазах...":

"Когда луна на тонкой ноте
Застынет висельником в небе,
Выходят зайцы на охоту,
Заботясь о насущном хлебе.
Мечтая о насущном мясе,
Наморщив череп волосами,
Звереют ликом в одночасье,
Крича дурными голосами".

Поневоле задумаешься, так ли дурны были в плане воспитания волки Николая Олейникова в строке "волки зайчиков грызут".

Читатель, теперь ты понимаешь, к чему ведет знакомство с музой?! Нет еще? Попал, так сказать, как кур в ощип. Но слез, чтобы просто посюсюкать на плече у любимой женщины (женщин?), ему -- в силу, видимо, чрезмерно выраженного мужского начала -- явно не хватило. И он стал заменять их, сиречь слезы, на иронию, вливая последнюю в процесс самокопания:

"Как одиноко быть бездомной кошкой,
Чесать лишай дурацких неудач,
Давиться жизнью от которой тошно
И ждать, когда появится палач..."

И ведь до чего дело дошло!? Порой с едва уловимой, порой с воздушной, порой с горькой улыбкой пиит Придворов завел речь о жизни, о любви, о смерти -- проще говоря, о том, о чем трезвая голова старается не думать, чтобы понапрасну не расстраиваться:

"Королева ледяная,
Если сердцем не застыну,
Я тебя сейчас растаю,
Только б не упасть с вершины".

Сия благодушная улыбка то появляется, то исчезает, как по ходу книги в целом, так и по ходу отдельно взятых стихов. Складывается чувство, что пиит, погоняемый музой, описывает одновременно несколько своих состояний, каждое из которых проступает, как почва сквозь тающий снег. Только что -- в предыдущем стихе, строфе, строке -- была улыбка. И вот -- пожалуйста (!) -- гримаса сарказма:

"Птица счастья -- ворон хмурый,
Мерзко каркая с осины,
Терпеливо и понуро
Мне терзает взглядом спину".

Веревочка вьется, вьется, но, сколько вокруг земного шара не наматывается, а нет-нет с лица поэта да сползает грим сарказма. Слух перестают отвлекать, возможно, несколько спорные сочетания слов, легкомысленные метафоры, тени чрезмерного количества животных из мира кошачьих и... Наступает момент истины, где властвует уже плохо скрываемая печаль со следами боли:

"Преодоление пространства
Съедает тело до души.
Вращаясь, как в последнем танце,
Я вниз лечу..."

В эти минуты начинаешь понимаешь, что автор -- не циник. Может быть, скептик? Но и скептицизм его -- суть наносное. Маска, за которой скрывается человек ранимый, а не только мыслящий, человек, любящий жизнь и страшащийся смерти, человек, боящийся одиночества и не умеющий жить без любви. Проще говоря -- один из нас, читатель:

"Дожди паденьям не помеха,
Вода не смачивает пуха,
И слезы, будто бы от смеха,
В глазах холодных блекнут сухо.
В воде растаявшие звезды
Свечами плавят след молочный:
Для перелетной птицы -- воздух,
Для павшей птицы -- уголь ночи..."

Можно остановиться на написанном в этой небольшом эссе, можно продолжать, говоря о том, как затейливо смешивает поэт мир вещей и слов с миром своей люби, где по язычески оживает природа в образах поэзии, наделенная страстью души, где планета чувств так похожа на планету птиц и зверей, где...

Зачем? Зачем, если есть неугомонная муза Михаила Придворова и стихи, в которых об этом все уже сказано. Жил-был на свете Человек...

Михаил Гофайзен

Слова, слова, лишь легких клекот,
Да грязь на белой простыне
Листа.
А как бывает плохо
Когда выплевываешь мне

Всего лишь звук разнотональный,
Всего лишь "ло", всего лишь "ж".
Так просто, быстро и банально --
Твой выдох, и во мне уже,

Сочась нерастворимым ядом,
Рвут нервов тонкие жгуты
Слова.
И дышишь, дышишь рядом
Отравой, болью, ложью ты.

И я, не меньше ядовитый,
Уйду другую убивать
Дыханьем.
Боже!
Как бесстыдно
Так мерзко врать, и врать...
И врать...

                                                   7.01.02


Танцующая на лезвии бритвы
                                                   Е. Морозовой

Без остановки, танцуя на лезвии,
Пальчики рук уложив треугольником,
Свет излучая глазами и, в следствие
Этого, в ночь обжигая поклонников,

Тонкою свечкой, сгорая без ропота,
Кисточкой воска рисуешь на скальпеле.
Меланхолично, под музыку шепота,
На руки чьи-то стекаешь по капельке.

Волосы, полосы, слезы дорожками,
Вытекло, выпито, высохло насухо.
Перебирая по лезвию ножками,
Боль собираешь, не делая заступа

За, ограниченный нитью пространственной,
Музыкой сфер и руки треугольником,
Мир, где живешь под мелодию странную,
Сталью равняя фламенко невольное.

                                                  22.10.01